РАЗДЕЛЫ


ПАРТНЕРЫ

пенопласт псб-с 25ф





оригинал: Новая газета

ШОКОВЫЕ ТЕРАПЕВТЫ РОССИИСКОЙ ЭКОНОМИКИ — ОТ ГАЙДАРА ДО…
Исповедь академика Олега БОГОМОЛОВА
Редакционный пролог

Разве что совсем витающему в облаках идеалисту не очевидно сегодня, что рыночные реформы 1992—1999 годов в России прошли под известным черномырдинским девизом: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Шоковая терапия, обвальная приватизация, дефолты, обнищание народа — осмысление экономистами и политиками этого славного реформаторского опыта очень уж напоминает известный спор между Плехановым и Лениным после поражения революции 1905 года. Первый говорил: не надо было браться за оружие. Второй возражал: надо, но только решительнее и определеннее.

Вторая позиция, по историческому парадоксу занятая в конце века самыми ярыми антиленинцами — Ельциным, Гайдаром, Чубайсом, озвучена в нашей книжной продукции и в виртуально-электронных СМИ наиболее полно. Первой («не надо было браться...»), хотя она и полярно противоположна нынешней официальной парадигме, тоже уделяется немало внимания: за ней — весьма многочисленный (как и весьма разношерстный) «протестный электорат». Но есть еще и третья оценка: реформы стране были крайне необходимы, но требовали совсем иного «оружия», иного экономического инструментария.

Для главы «Учебника истории», публикуемого в «Новой газете», мы выбрали те страницы книги академика РАН Олега Богомолова «Моя летопись переходного времени» (она причудливо соединяет в себе и беспристрастную логику исследователя, и личную исповедь), которые посвящены самому зарождению рыночных реформ. К сожалению, из-за нынешних лилипутских тиражей широкому читателю книга книга практически незнакома.

Конечно, сколько сейчас политиков и экономистов, имевших отношение к появлению на свет этого столь желанного, но оказавшегося таким трудным ребенка, столько могло быть и вариантов этой главы. У нас ведь сейчас целый СБР — союз бытописателей реформ. И сколько желчи вылили на членов этого союза въедливые сатирики (перед глазами так и стоит карикатура П. Саруханова «Чубайс, сжигающий второй том «Истории приватизации в России»)! Но мы не случайно остановились на исповедальных отрывках из «летописи» — кто-то из коллег назвал ее «олегописью» — Олега Богомолова. Ведь он в те времена был и членом Консультативного совета при Борисе Ельцине, и одновременно очень неудобным для младореформаторов первой волны оппонентом, предсказавшим тупиковые ситуации, которые их ожидали.

1. Развод по-черному

Утром 19 августа 1991 года мне позвонили из газеты «Мегаполис экспресс» с одним вопросом: «Что же будет дальше?» Газета опубликовала ответ в рубрике «О чем говорят в Москве». Он был краток: «...Скорее всего, эта политическая авантюра закончится провалом... Но она ускорит процесс развала страны, республики воспользуются ситуацией, чтобы застраховать себя от военного переворота и защитить свой суверенитет».

Пережитые в августе 1991 года потрясения завершились благополучным возвращением Горбачева из Крыма, массовыми похоронами трех жертв трагических событий, роспуском КПСС и освобождением зданий ЦК на Старой площади, снятием памятника Ф. Дзержинскому на Лубянской площади. Наступила некоторая пауза, наполненная ожиданиями дальнейшей судьбы страны.

Основным содержанием собравшегося в первых числах сентября 1991 года внеочередного Съезда народных депутатов стала разработка процедуры «цивилизованного развода, по возможности без размена жилой площади». Прибалтийские республики были уже отрезанным ломтем. Грузия и Молдавия находились на пороге отделения. Но все же большинство республик склонялось к необходимости сохранения в той или иной форме ряда общих государственных структур и поддерживало идею разработки соответствующего договора.

В качестве заместителя председателя редакционной комиссии съезда я участвовал в выработке текста соответствующего постановления. Удалось договориться относительно того, как могло бы быть сохранено государственное единство. Но неподалеку от помещения редакционной комиссии за отдельным столом напряженно трудились над каким-то текстом Руцкой и Шахрай. Скорее всего они готовили второй, предельно краткий и лишенный конкретных деталей документ, который и был принят съездом. И хотя в его основе лежала идея сохранения общей государственности, твердой уверенности в том, что она будет реализована, заявление не оставляло.

После окончания съезда Ельцин отбыл на отдых в Сочи, и страна вновь оказалась в состоянии ожидания своей дальнейшей судьбы.

Уже началось растаскивание того, что лежало в основе экономического объединения, — собственности. Каждая республика объявляла своей собственностью все, что находилось на ее территории. Договориться о каких-то межреспубликанских формах собственности при такой ситуации было весьма трудно. Раздел собственности происходил не только между республиками, но и между областями, ведомствами и т. д. Делили, казалось бы, неделимое — единые технологические и производственные системы и комплексы. Каждая республика объявляла железнодорожные сооружения и пути, трубопроводы, линии электропередач на ее территории своими. И страсти здесь разгорались порою низменные: поскорее захватить, прибрать к рукам.

Б еловежский сговор в декабре 1991 года поставил крест на возможности сохранения общего экономического пространства и конфедеративного устройства в пределах бывшего СССР, а «шоковая терапия» перечеркнула возможности сравнительно скорой и безболезненной стабилизации экономики и ее перевода на здоровые рыночные основы. Был упущен шанс и на укрепление общеевропейской безопасности. США и НАТО заполнили геополитический вакуум в Центральной и Восточной Европе и провели новую разделительную линию на континенте. У ряда западных деятелей возник соблазн использовать крах коммунизма для того, чтобы утвердить безраздельное господство в Европе США и НАТО.

Принятия неотложных мер требовала экономика, развал которой представлял самую главную опасность для победившей в России демократии. Российский президент находился на отдыхе, и с ним не было связи даже у вице-президента, между тем медлить было нельзя. Об этом ставили вопрос члены Консультативного совета сначала при председателе Верховного Совета РСФСР, а затем, после президентских выборов, — при президенте Российской Федерации. Совет состоял из ученых, журналистов, писателей и политиков демократической ориентации, критически относившихся к дрейфу Горбачева вправо. В совет входили Г. А. Арбатов, О. Т. Богомолов, Ю. Ю. Болдырев, П. Г. Бунич, Д. А. Волкогонов, писатель Д. А. Гранин, А. М. Емельянов, Т. И. Заславская, М. А. Захаров, Ю. Ф. Карякин, Г. Х. Попов, Ю. А. Рыжов, А. А. Собчак, В. Т. Тихонов, С. Н. Федоров, Н. П. Шмелев, Е. В. Яковлев и другие.

Секретарем совета был назначен Г. Э. Бурбулис, который занял в дальнейшем также ключевую должность в правительстве — государственного секретаря. Доцент марксизма-ленинизма из Свердловска, Бурбулис вошел в межрегиональную депутатскую группу и запомнился мне своей манерой говорить настолько витиеватым, пересыпанным мудреными иностранными словечками языком, что смысл, если он присутствовал, уловить было необычайно трудно. Но часто мудреность принимают за ученость, что, видимо, и способствовало карьере Бурбулиса.

В разговоре с ним меня настораживали его бегающие глазки, ощущение, что у него есть что-то свое на уме, чем с собеседником не надо делиться. Так оно и было. Он не хотел привлекать Консультативный совет к выработке экономической политики, потому что имел другой замысел — подготовить к возвращению Ельцина план радикальной экономической реформы, который ему должна была составить группа молодых радикально настроенных экономистов во главе с Е. Т. Гайдаром. Их уже усадили за работу на подмосковной правительственной даче в Архангельском, и об этом мало кто знал.

Не берусь объяснить, почему Бурбулис остановил свой выбор на Гайдаре и рекомендованной последним группе малоизвестных экономистов из московских и ленинградских научных институтов. Смелость, решительность, быстрые и ощутимые результаты — вот что должно было понравиться Ельцину, а вместе с тем обеспечить славу и карьеру реформаторам. Этими мыслями и настроениями были охвачены радикальные либералы, находившиеся под гипнозом «шоковой терапии» Бальцеровича в Польше и идей Джеффри Сакса из Гарвардского университета. Думаю, что импонировали далекому от экономической науки Бурбулису и такие новые словосочетания, то и дело слетавшие с языка либералов, как либерализация, макроэкономическая стабилизация, рестриктивная кредитно-денежная политика, «денежный навес»...

Как бы то ни было, периферийное для нашей страны, но превалирующее в США и на Западе либеральное направление экономической мысли внезапно обрело мощнейшую государственную поддержку и вскоре стало официальной идеологией. Его зарождение у нас Виталий Найшуль описывает примерно так: «В 1986—1987 годах возникла тусовка, которая объединяла людей из Ленинграда, Москвы и Новосибирска. Я состоял в этой тусовке. В ее составе были и Чубайс, и Гайдар, и те, кто потом не участвовал во власти... Лет десять назад мы встретились, и выяснилось, что все говорят на одном языке... В начале 90-х часть нашей тусовки пошла во власть. Они были сторонниками польского пути».

Ленинградская часть «тусовки», возглавлявшаяся Чубайсом, опубликовала в 1990 году в журнале «Век ХХ и мир» фрагменты своей записки о концепции перехода к рыночной экономике в СССР. Судя по ним, записка представляла своего рода манифест либеральных радикал-реформаторов. В нем обосновывалась целесообразность «прыжка» в рыночную экономику, не останавливаясь перед такими его побочными явлениями, как падение жизненного уровня населения, массовая безработица, социальная дифференциация, забастовки с экономическими и политическими требованиями. Недовольство и протесты предлагалось подавлять во имя достижения благородной цели построения современной рыночной экономики американского типа. Умонастроения этих людей, которые почему-то стали называть себя демократами, с предельной откровенностью выразил тот же В. Найшуль: «Одна из российских традиций — это традиция единомыслия. Меньшинство должно набрать в рот воды. Именно так с ним надо разговаривать. Я не вижу возможности организовать здесь жизнь не на авторитарных началах».

Вернувшись из отпуска, Ельцин быстро проникся идеями радикальной рыночной реформы. Он уже был основательно заражен гайдаровскими планами, когда решил познакомить нас с ними на заседании Консультативного совета в конце октября или начале ноября 1991 года. Те намерения, которые Ельцин излагал и собирался в ближайшие дни обнародовать, вызывали многие недоуменные вопросы со стороны членов совета. Так, одновременное освобождение от государственного контроля цен и заработных плат — прямой путь к неуправляемой инфляции. Нужно ли идти на подобный риск? Подтягивание цен на топливо и сырье к мировому уровню обрекало практически всю промышленность на неконкурентоспособность, поскольку по энерго- и материалоемкости производства мы безнадежно отставали от Запада.

Выиграем ли мы от этого? Что станет с накоплениями населения в сберкассах, на руках и в облигациях в результате многократного повышения цен после их либерализации? В общей сложности, по оценкам экспертов, они составляли к тому времени на всей территории СССР около 400—500 млрд руб. Я заметил, что даже Сталин, наверное, предпочел бы не конфисковать путем развязываемой инфляции эти сбережения, а заморозить их на ряд лет, конвертировать в облигации государственного займа или найти какое-то другое решение. Ельцин переспросил, о каких, собственно, миллиардах я говорю. Я попытался разъяснить, что речь идет об огромных потерях кровно заработанных населением денег. Президент на разъяснения никак не отреагировал.

2. Членовоз для завлаба

ИЗ ДОСЬЕ

«— Отпуская цены, правительство заверяло, что они вырастут всего в несколько раз, а цены скакнули в десятки раз. Нам что — опять лгали? Или мы опять получили министров-дилетантов, не способных просчитать последствия своих шагов?

— Правительство уже не раз само отвечало на ваш вопрос. Давайте заглянем в старые газеты, кое-что вспомним. Вот, например, «Комсомольская правда» от 22 января этого года. По поводу слов одного высокого правительственного чиновника: «Реформа идет в соответствии с нашими планами» — последовало замечание корреспондента: «Позволю себе усомниться в последнем. Помнится, рост цен прогнозировался в два-три раза, ну, в четыре раза». И ответ: «Представляете, что творилось бы, объяви правительство, что цены вырастут в двадцать раз! Примерно такого скачка, который произошел, мы и ожидали». Таким образом, ответственный правительственный чиновник предпочел скорее слукавить, чем назваться непрофессионалом... Если не можешь, то не говори вообще ничего. Не надо говорить неправду... Имя чиновника? Посмотрите газету.

Примечание. Я посмотрел. Это был Егор Гайдар».

(Беседа корреспондента «ЛГ» Г. Цитриняка с Г. Явлинским. «Литературная газета», 27 мая 1992 г.)

Предчувствуя огромный риск затеваемых реформ, Е. В. Яковлев решил устроить беседу умеренных экономистов-реформаторов с Е. Гайдаром в редакции «Московских новостей», чтобы несколько удержать последнего от либеральных крайностей и увлечения польским примером. На беседу пригласили меня и Н. П. Шмелева. От редакции присутствовал экономический обозреватель «МН» Гуревич, который и опубликовал выжимку из состоявшегося разговора, сильно смягчив, на мой взгляд, наше критическое отношение к предпринимаемой в России реформе.

Поскольку наш собеседник явно симпатизировал польской «шоковой терапии», я старался подчеркнуть значительные различия наших условий, в силу которых весьма вероятно, что этот метод в России не сработает. Было бы крайне самонадеянно ожидать, что в России удастся ограничить негативные последствия «шоковой терапии» теми же примерно рамками, как в Польше.

Но все мои доводы ничуть не смущали молодого Гайдара. «Сейчас ясно, — говорил он, — чем быстрее разморозим цены, тем меньше будет инфляционный удар». Мне это не было столь очевидно. Более вероятным казалось втягивание экономики в затяжную инфляционную спираль, разоряющую предприятия и доводящую до нищеты простых людей. «Не ясно, — возражал я, — что будет с доходами людей. Ну, с индексацией вроде бы собираются повременить. А с контролем за зарплатой? Сначала Ельцин сказал: не будет. Потом оговорился, что, мол, зарплата должна соответствовать производительности. Туманно. Если и цены отпустить, и заработки, то гиперинфляция неизбежна. А бороться с ней куда сложнее, чем не допустить».

«Есть еще одна опасность, — продолжал я урезонивать архитектора российской реформы, — угробить производство. Если допустим гиперинфляцию, никто не станет инвестировать деньги. А если будем замораживать доходы — урежем спрос. Тоже убьем стимул у производителя».

Чем настойчивее я предостерегал, тем снисходительнее становилась улыбка Е. Гайдара.

Не были услышаны и мои сомнения по поводу приватизации. «В этом пункте программы, — отмечал я, — тоже один туман. То, как она сейчас идет, — грабеж. Номенклатура хапает так, как не хапала в расцвет застоя. Мы просто обязаны сейчас что-то дать простым людям. С одной стороны, снимем гиперинфляцию, если что-то выбросим на рынок, а с другой — социальную напряженность, если что-то раздадим безвозмездно. Нельзя же все время только отбирать. Ведь тогда не один-два миллионера будет, которых сейчас как диковинку показывают по телевизору, а множество, но основная масса населения упадет ниже уровня нищеты, не знаю, чем это обернется». Из высказывания Е. Гайдара следовало, что он за быструю приватизацию, однако не имеет четкого представления, как ее проводить.

Из разговора с Гайдаром у нас со Шмелевым складывалось впечатление, что разработчик реформы достаточно безжалостно относится к предстоящим жертвам населения, он не придает им большого значения, поскольку якобы быстрый переход к современной высокоэффективной рыночной экономике все оправдывает. Мы так не думали. «Конечно, для большинства, — говорил Шмелев, — реформа будет ударом под дыхло. И меня очень беспокоит, все ли амортизаторы включены».

Участники беседы разошлись, оставшись при своем мнении. Разница была только в том, что наших советов никто не спрашивал, тогда как мнение Гайдара определяло судьбы экономики. Вскоре Гайдар был назначен заместителем премьера при Ельцине в качестве главы правительства, т. е. фактически стал исполняющим обязанности премьера.

В первый же день 1992 года после новогодних праздников германский журнал «Шпигель» попросил у меня интервью относительно перспектив начатого рыночного перехода в России и будущего содружества независимых государств. Потом газета «За рубежом» опубликовала его русский перевод под заголовком «Мы все ждем чуда, но его не будет». Предпринятая реформа была в нем названа очередным экспериментом над многострадальным народом.

Мои ответы, видимо, задели архитекторов реформ, потому что Б. Ельцин в одном из своих выступлений специально подчеркнул, что политика радикальной рыночной реформы не является экспериментом, а основывается на научных знаниях и международном опыте. К сожалению, я взял на себя в то время неблагоприятную роль Кассандры и вскоре был отнесен к антиреформаторам.

18 января 1992 года по инициативе председателя Гостелерадио Е. В. Яковлева в Доме журналистов на Никитском бульваре состоялась публичная дискуссия. Егор Владимирович считал, что правительство не должно вести себя, как религиозная секта, отгородившаяся от инаковерующих и не желающая вступать с ними в диалог. Поэтому он уговорил Гайдара и его сподвижников встретиться с рядом ведущих экономистов и журналистов, чтобы обсудить ход реформы и выслушать возможные критические замечания. Подходя в воскресный день утром к Домжуру, я несколько остолбенел, увидев, что маленький дворик буквально забит огромными черными лимузинами, которые в народе назывались «членовозами», поскольку в них до этого разъезжали члены политбюро. Вчерашние завлабы быстро обзавелись аксессуарами, демонстрирующими их принадлежность к сильным мира сего.

3. Поменяли шило на мыло?

ИЗ ДОСЬЕ:

«Политика невмешательства государства, являющаяся частью «шоковой терапии», не оправдала себя. Правительству следует заменить ее программой, при которой государство берет на себя основную роль в экономике, как это происходит в современных смешанных экономиках США, Швеции, Германии...

Серьезные правительственные меры должны быть приняты для предотвращения процесса криминализации экономики. Пользуясь невмешательством правительства, уголовные элементы заполняют вакуум. Прибегают к таким криминальным методам, как заключение контрактов под угрозой потери жизни или собственности, творят незаконное судопроизводство, контролируют с помощью мафиозных структур ряд важных секторов российской экономики, занимаются подкупом должностных лиц и т. п. Таким образом, произошел переход не к рыночной, а к криминализованной экономике».

(Обращение российских и американских ученых-экономистов к будущему президенту РФ накануне выборов 1996 года «Новая экономическая политика для России», подписанное академиками РАН Л. Абалкиным, О. Богомоловым, В. Макаровым, С. Шаталиным, Ю. Яременко, Д. Львовым, лауреатами Нобелевской премии К. Эрроу, Л. Клейном, В. Леонтьевым, Р. Солоу, Л. Тобином, профессорами М. Интрилигейтором, М. Поумером).

Ход гайдаровской реформы обнаруживал все больший разрыв между обещаниями верхов и реальными результатами. В апреле 1992 года работающий люд тратил почти всю свою зарплату лишь на продовольствие. И то не хватало. Жизненный уровень основной массы населения снизился более чем вдвое. И тем не менее правительство уверяло, что реформы идут успешно. В заслугу себе оно ставило отсутствие массовых протестов со стороны народа. Мол, народ все понимает и спокойно приносит жертвы во имя светлого будущего.

Что касается народа, говорил я тогда, то он реагирует по-своему. И хотя локальных забастовок достаточно, всероссийского забастовочного движения действительно нет. Недовольство людей проявлялось, пожалуй, самым худшим способом: они перестали добросовестно и напряженно работать, начинали присваивать чужое добро, обманывать государство и друг друга. Мы дошли до того, что военные стали торговать оружием, чиновники — государственным имуществом, привилегиями и т. п.

Размах криминальной деятельности в торговле, банковском деле поражает. О разгуле бандитизма и воровства личной собственности и говорить не приходилось. Моральная деградация общества представляла куда более опасную реакцию на «шоковую терапию» и несправедливое ограбление людей, чем забастовки. Россия, как и после революции, столкнулась с крупной «утечкой мозгов». «Что же нас поджидает в будущем?» — спрашивал меня корреспондент «Курантов». «При нынешней политике — только ухудшение», — отвечал я. «Но Ельцин обещал, что к осени мы достигнем стабилизации?» — «Я думаю, ему придется принести извинения».

Для перехода к рынку нужны и либерализация цен, и либерализация внешней торговли, и приватизация, и реформа налоговой системы, и устранение бюджетного дефицита, и целый ряд других вещей. Но любой из компонентов рыночного перехода можно извратить, лишить экономической и социальной рациональности. Характерный пример — приватизация. Глава Госкомимущества Чубайс требовал выкупа государственной собственности, которую мы «неправильно» считали своей, общенародной. По его мнению, недопустимо было бесплатно наделять этой собственностью граждан: что, по его выражению, с ветром принесено, то ветром и унесет. Но на что покупать? Либерализация цен и последовавшая за ней гиперинфляция лишили население практически всех накоплений, а текущих доходов едва хватало на пропитание. Чубайс разыграл блестящий спектакль с ваучерами, убив сразу двух зайцев — наделив задарма номенклатуру собственностью и превратив ее в социальную опору режима, а с другой стороны — продемонстрировав легковерным «демократизм и социальную ориентацию» гайдаровских реформ.

Развязав в результате поспешной либерализации цен галопирующую инфляцию, российское правительство ничего не предприняло, чтобы смягчить ее губительные последствия для производства. Например, югославская или бразильская гиперинфляция сопровождались индексацией вкладов населения, оборотных средств предприятий. Поэтому экономика все-таки функционировала, и рынок был насыщен. Мы же выбрали сомнительный вариант. Огромная сумма взаимных неплатежей предприятий вызвала тромбоз всей системы денежного обращения. Кто мешал нам продумать возможные последствия намеченных шагов, хотя бы немного прислушаться к критическим голосам? Этот вопрос оставался без ответа.

К. Боровой — преуспевающий бизнесмен, увлекшийся политикой, назвал либерализацию цен проявлением величайшей социальной справедливости. Я тогда буквально взвился. «Помилуйте, господа, вы часто ссылаетесь на Эрхарда. А Эрхард, между прочим, провозгласил социально ориентированное рыночное хозяйство. Это совсем иной подход, нежели тот, который предполагает, что только рынок, свободная игра цен обеспечивают справедливость в доходах, в распределении благ. По законам дикого рынка выживает сильнейший. А в социально ориентированном рыночном хозяйстве государство вмешивается, чтобы защитить слабого, поддержать науку, образование, искусство».

В первые месяцы реформы Е. Гайдар вооружил пропаганду несколькими экономическими мифами, служившими оправданием его политики. Один из них он не уставал повторять на протяжении ряда лет. Новое правительство-де унаследовало полностью разрушенную и разграбленную экономику, в магазинах хоть шаром покати, от золотого запаса практически остались крохи. Внешторгбанк — банкрот, валютных резервов нет, проели даже часть стратегических запасов. И только предпринятые радикальные реформы спасли страну и позволили избежать голода.

Если гайдаровское правительство пришло на развалины экономики, то как объяснить, что при неуклонно продолжающемся дальнейшем спаде производства, особенно в сельском хозяйстве, легкой и пищевой промышленности, удалось накормить страну и удержать ее на плаву? Ответ может быть только один — либо за счет огромных заимствований на Западе, либо в результате проедания несметных природных и других богатств, доставшихся реформаторам в наследство от предшествующего режима. И то, и другое имело место, и именно за счет этого, а не шоковых реформ, удалось выжить.

Другой миф относился к конфискованным в результате галопирующей инфляции сбережениям населения. Они были названы пустыми деньгами, за которыми никаких реальных ценностей не стояло, — магазины были абсолютно пусты, а стало быть, не гайдаровские реформы, а провал предшествующей экономической политики повинен в понесенных населением потерях. Инфляция-де всего лишь забрала пустоту. Эти рассуждения меня особенно возмущали своим лицемерием и цинизмом.

Будучи членом президентского Консультативного совета, я и ряд моих коллег считали своим долгом в середине 1992 года вновь обратить внимание Б. Н. Ельцина на вызывавшее серьезное беспокойство развитие ситуации в стране. Мы и раньше на заседаниях совета говорили о том, что реформы оказались плохо продуманными и приводили совсем не к тем результатам, на которые рассчитывали, высказывали предложения по исправлению положения дел. Наши мысли, как правило, выслушивались без возражений, но не принимались во внимание. По мере обострения обстановки совет начал созываться все менее регулярно, а затем и вовсе наступил длительный перерыв. Поэтому группа членов совета решила обратиться к президенту письменно со своими раздумьями и рекомендациями. Инициатором был Г. А. Арбатов, к которому я присоединился. Мы вместе составили текст обращения, которое затем подписали еще пять членов совета.

Обращение было передано в президентскую администрацию 1 июля 1992 года и оставалось в течение долгих месяцев без ответа. Тогда в конце 1992 года я решил написать президенту о своем выходе из совета.

Так что же является заслугой правительства? — задавал я риторический вопрос. То, что могло бы быть еще хуже? Что люди, более не верящие в способность правителей наладить хозяйственную жизнь, меняют, чтобы выжить, свою психологию и поведение, полагаются все больше на собственную изворотливость? Это ли следует считать достижением радикальной рыночной реформы? Пока удалось лишь одну противоестественную и потому неэффективную экономику заменить другой, не менее извращенной.

Наиболее верный и менее болезненный путь перехода к рынку — отнюдь не шоковая терапия, а целеустремленное и неуклонное развертывание рыночных институтов и инструментов в двухсекторной экономике, где наряду с частным длительное время сохраняется крупный государственный сектор. Последний должен все более и более включаться в рыночную среду, но управляться также и прямыми командами государства. Такая модель оправдала себя в Китае, и нет серьезных доводов против того, что она пригодна у нас. Всеми доступными средствами — и рыночными, и административными — следует восстанавливать и расширять производство.

В свете последующих событий понимаю, насколько наивными были мои рассуждения, адресованные главе государства.

4. Статистика обвала

Мое заявление об отказе от «почетных» обязанностей опоздало: его опередила реорганизация совета и выведение из него наряду со мной Г. А. Арбатова, Н. П. Шмелева, С. Н. Федорова и ряда других членов. Мы получили за подписью президента вежливое уведомление об отставке. На место выведенных членов совета были включены новые, в их числе С. С. Алексеев, Е. Т. Гайдар, С. А. Ковалев, О. Р. Лацис, которые, кстати, после событий 1996 года в Кизляре и Первомайской решили, в свою очередь, подать в отставку в знак несогласия с политикой президента.

Эпистолярный жанр общения с сильными мира сего, изобилующий на протяжении веков яркими образцами, дает пищу историкам, но малопродуктивен с точки зрения перемен в самом ходе истории. Этот урок стоило бы иметь в виду и нам, взявшимся за составление письма президенту.

Эпоха гласности, выплеснув на всеобщее обозрение массу возмутительных фактов, правдивых оценок происходящего, дельных предложений, кажется, тем и ограничилась, что выпустила пар. Критика в средствах массовой информации перестала служить сигналом для принятия мер. Чувство вины и ответственности мало кого донимает, а понятие чести и вовсе отпало. Телефоны доверия в президентской администрации, в правительстве, других ведомствах позволяют гражданам высказать наболевшее. Но стали редкостью публичные сообщения о том, что в ответ на справедливые выступления прессы или письма и звонки граждан сделано то-то и то-то. С гласностью более или менее все в порядке, шутят в народе, плохо со слышимостью.

Обвал в августе 1998 года валютного курса рубля открыл миллионам простых людей глаза на авантюрную суть проводившейся Ельциным, Гайдаром, Черномырдиным, Кириенко, Чубайсом, Немцовым экономической политики. Результаты оказались поистине плачевными. Такую экономическую катастрофу ни одна из крупных стран мира не переживала в ХХ столетии.

За годы радикальных преобразований Россия утратила былую экономическую мощь, пропустив по объему ВВП впереди себя даже такие страны, как Мексика, Бразилия, Индонезия, и отстав от Китая в 5 раз, а от США — в 10 раз. Несмотря на повторявшиеся из года в год правительственные заявления о прекращении спада, он продолжался. По сравнению с дореформенным уровнем продуктивность российской экономики на рубеже нового века уменьшилась более чем вдвое, выпуск промышленной продукции сократился до 40 процентов, а легкой и пищевой промышленности — до трети.

По многим социально-экономическим параметрам Россия примкнула к «лиге» слаборазвитых стран, в частности, по ярко выраженной топливно-сырьевой структуре экспорта, по пятидесятипроцентной импортной зависимости в снабжении населения продовольствием и другими товарами, по средней продолжительности жизни населения, массовой нищете, распространению эпидемических болезней, проценту душевных заболеваний и самоубийств. Население столкнулось и с другим бедствием — массовой безработицей. Получили распространение принудительные отпуска работников — одна из скрытых форм безработицы.

Сумма доходов, полученная в России десятью процентами богатых, превысила, по данным международных организаций, доходы десяти процентов бедных более чем в 30 раз. Соответствующий коэффициент в США — 5,3; в Китае — 14; в странах Центральной и Восточной Европы — 5,1—5,6; в западноевропейских странах — 2,6—5,7.

Другой стороной кризиса явилось лавинообразное возрастание внутреннего и внешнего государственного долга. Если учесть задолженность перед вкладчиками Сбербанка, которым предстояло компенсировать утраченные в результате либерализации цен сбережения, а также по зарплате и пенсиям, то совокупный внутренний долг государства в середине 1998 года достигал 50 процентов ВВП. К этому следовало добавить внешний долг в размере более 140 млрд долл. на конец 1998 года, или около 30 процентов ВВП. Экономику с богатейшим потенциалом посадили на иглу внутренних и внешних заимствований, продлевая жизнь обанкротившемуся политическому режиму.

Безысходность ситуации придавало и чудовищное бегство из России капиталов. Их отток с момента начала радикальных реформ и до 1999 года оценивался в 100—150 млрд долларов, а возможно, и более. Подобное кровопускание не в состоянии выдержать даже относительно крепкая экономика, для обедневшей России это могло иметь гибельные последствия.

Настал момент истины, мучительного переосмысления предшествующих реформаторских экспериментов, выработки новых подходов в проведении рыночной реформы и реанимации экономики. Эра Ельцина-реформатора закончилась провалом его реформ. Во имя того, чтобы их провести без помех, осчастливить страну и окончательно избавить ее от коммунизма, по приказу Ельцина палили из пушек по зданию парламента. Во имя этого же затыкали рты несогласным с «шоковой терапией» в экономике и конституционным переворотом в политике. В итоге полное фиаско: экономика оказалась в развалинах, а общество расколото и деморализовано.

Крутая ломка общественных устоев, связанная особенно с началом радикальных реформ Ельцина — Гайдара, сопровождалась возникновением идейного вакуума в обществе. Едва ли простое заимствование господствующих на Западе либеральных идеалов капитализма свободного рынка способно стать объединяющей российское общество идеологией. Наши либералы сделали максимум для дискредитации веры в достоинства рынка.

Я не фаталист, но часто ловлю себя на мысли, что, видимо, судьба нам уготовила пережить мрачную полосу безвременья. Но может ли это быть оправданием покорности перед безжалостным роком? Столь ли беспомощны были все мы перед разрушительными процессами, перевернувшими нашу жизнь? Думаю, что каждый вправе спросить себя, какая часть ответственности за прошедшее лежит на нем. В конце концов, не все пали жертвой ослепления, многие видели и понимали, какие угрозы нас подстерегают и как их можно предотвратить. Они пытались доступными им средствами взывать к общественному мнению. Видимо, этого было недостаточно, и им не удалось повлиять ни на лидеров, возглавивших перемены, ни на широкие слои населения. Стало быть, надо извлечь уроки из этого и решительнее отстаивать свои убеждения. Заблуждения не могут длиться вечно. Истина, выявленная научной мыслью, рано или поздно проложит себе дорогу.

Редакционный эпилог

В последнее время стартовой команде рыночных реформ предъявляется немало обвинений в непрофессионализме. Ну на самом деле, если рост цен в 1992 году в 40, а не в 2 раза Е. Гайдар мог еще объяснить некой «военной хитростью» (мол, если бы сказали правду, кто бы дал им начать реформы), то последующий рост цен на несколько порядков, в тысячи и даже в десятки тысяч раз при хроническом отставании повышения зарплат и пенсий — тут уж не до хитростей!

Ученый с мировым именем, математически просчитавший гибельные для человечества последствия «ядерной зимы» в результате крупномасштабного применения атомного оружия, академик РАН Н. Моисеев свидетельствовал: «Когда команда Ельцина готовила шоковый удар по России, Е. Гайдар обещал повышение цен в несколько раз, которое вскоре сменится стабилизацией и экономическим ростом. Но академик А. Петров, владевший развитой системой математических моделей российской экономики, «проиграл» гайдаровский вариант. В результате вышло повышение цен в 4—5 тысяч раз. Тогда я думал, что Гайдар плохо считает. Теперь понимаю: он просто ничего не считал, ибо не умеет этого делать».

Но оставим решать вопрос о профессионализме самому научному сообществу. Оставим на совести младореформаторов и их многочисленные заявления, что они чувствовали себя камикадзе. Им, нашим рыночным «матросовым», пока что на свою судьбу жаловаться нечего. А в роли камикадзе оказался в конечном счете народ России.

Одна из причин экономических и социальных поражений нашей страны в 90-е годы заключена в том, что рыночные реформы начинались и велись у нас под знаком любимого словечка куклы Жириновского — «однозначно». Безвариантно. Уходя в отставку, Б. Ельцин каялся: мол, все оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. Но ведь тогда он слепо уверовал в экономическую мудрость Е. Гайдара и своих западных советников Дж. Сакса, Р. Лейарда, А. Ослунда. И от порога, с упрямством, достойным лучшего применения, игнорировал альтернативные варианты.

Однозначность решений и свершений — болезнь давняя, уходящая корнями и в советские, и в дореволюционные времена. Сколько бы десятков экспертиз мы формально не проводили, у нас, по существу, никогда не было подлинной экспертизы научных, экономических, социальных проектов общегосударственного характера, с рассмотрением альтернативных вариантов, с просчитыванием и нейтрализацией всех возможных негативных последствий. А было нечто похожее на безальтернативные выборы с единственным кандидатом в бюллетене. И оттого отсутствовали подлинное историческое дальновидение, трезвый взгляд уже со старта на то, к какому финишу мы придем по избранному пути. Так случилось и на сей раз. Из всех вариантов рыночного реформирования мы выбрали наиболее разрушительный для страны и наиболее болезненный для ее народа, высокомерно отмахнувшись от всех трезвых предупреждений. Шок — да. Но какая там терапия! Хирургическое вмешательство в чистом виде. Да еще и без наркоза.

Ким СМИРНОВ



РЕКЛАМА


РЕКОМЕНДУЕМ
 

Российские реформы в цифрах и фактах

С.Меньшиков
- статьи по экономике России

Монитор реформы науки -
совместный проект Scientific.ru и Researcher-at.ru



 

Главная | Статьи западных экономистов | Статьи отечественных экономистов | Обращения к правительствам РФ | Джозеф Стиглиц | Отчет Счетной палаты о приватизации | Зарубежный опыт
Природная рента | Статьи в СМИ | Разное | Гостевая | Почта | Ссылки | Наши баннеры | Шутки
    Яндекс.Метрика

Copyright © RusRef 2002-2017. Копирование материалов сайта запрещено